БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКИЕ КОНФЕРЕНЦИИ

<< ГЛАВНАЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

загрузка...

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 60 |

«Булгаковские чтения Сборник научных статей по материалам V Всероссийской научной конференции с международным участием Орел 2011 УДК 1 (091) (082) + 913Кр. Орл. обл. Культура. ...»

-- [ Страница 5 ] --

протопресвитер Александр Шмеман закончил Парижский богословский институт, знаменитый Сент-Серж, Свято-Сергиевский, как часто его называют. Студенты его выпуска были последними из тех, кто прослушали курс о. Сергия Булгакова. На протяжении четырех лет юный Александр видел его почти каждый день - в храме, в аудитории, иногда на квартире, в «профессорском» домике Сергиевского подворья. Таким образом, Шмеман был одним из свидетелей тех последних, предсмертных лет Булгакова, когда «лишенный голоса, с вырезанным горлом, читал он лекции уже каким-то почти неслышным клекотом и так очевидно для всех сгорал в светлом пламени конца, отрешенности, ожидания близкой смерти».

Воспоминания об о. Сергии его, пускай и не близкий, но все же ученик написал через двадцать лет после его смерти и опубликовал в «Вестнике РСХД»1. Эти воспоминания свидетельствуют о том, что хотя о.

Александр многое не принял в учении о. Сергия, по духу это были близкие люди.

Как пишет о. Иоанн Мейендорф, Шмеман никогда не увлекался софиологическими умозрениями Булгакова - при огромном личном к нему уважении2.

Шмеман отмечает, что в СССР среди неистребимых «русских мальчиков» растет интерес к наследию Булгакова. Сам он тоже относит себя к «русским мальчикам», только эмигрантским. «И это значит тоже, хотя и по другому - чужим окружавшей меня действительности, тоже обреченным искать своего:

- того, чем можно было бы подлинно жить, чему можно было бы по настоящему отдать себя, в чем можно было бы найти себя», - пишет о. Александр3.

Для Шмемана труды Булгакова наряду с работами Флоровского стали свидетельством о Церкви: «И вот я помню, как, шестнадцати или семнадцати лет, я прочел почти случайно две, хотя и совершенно разные, но в равной мере «пленившие» меня книги — «Купину неопалимую» о.

Сергия Булгакова и «Пути Русского Богословия» о. Георгия Флоровского.

Я, наверное, очень мало что понял в них тогда, как не знал и того, что написаны они «идейными врагами». Но я твердо знаю, что именно Шмеман А. «Три образа», 1971 г. // Вестник РСХД, № 101-102. – Далее: «Три образа».

Прот. Иоанн Мейендорф. «Жизнь с избытком» // St. Vladimir's Theological Quarterly, 28, 1984, pp. 3-10.

Перевод Ю.С. Терентьева;

http://krotov.info/libr_min/25_sh/shme/man_51.htm).

«Три образа», с.10.

благодаря этим двум книгам, именно в ту памятную весну, нашел я свое и себя и стал на тот путь, который, несмотря на все трудности, искушения, испытания и падения, составляет единственный смысл моей жизни. Что дал мне тогда о. Сергий? Дал тот огонь, от которого только и может возгореться другой огонь. Дал почувствовать, что только тут, в этом прикосновении к Божественному свету, к его исканию и созерцанию — единственное подлинное назначение человека, та «почесть горнего звания», к которой он призван и предназначен. Окрылил своим горением и полетом, своей верой и радостью. Приобщил меня к чему-то самому лучшему и чистому в духовной сущности России. И я уверен, что то же самое дает он и тем, кто открывает его сейчас, открывает там, где отрицается и преследуется сама память о духе»1.

В пятнадцать лет, в июле 1937 года Александр Шмеман едет на конференцию в Англию. В своих «Дневниках» он признается: «Не будь тогдашней поездки, встречи с мыслью, спором с людьми, прежде всего: о.

С. Булгаковым о. Г. Флоровским, Г.П. Федотовым, остался бы я в отношении Церкви на позициях «национально мыслящей» русской эмиграции»2.

В другом месте «Дневников» мы находим свидетельство В.В.

Вейдле, старшего друга Шмемана, который признался ему, что церковного христианина в нем пробудил только о. Сергий Булгаков3.

Отец Сергий не обладал особым проповедническим даром и легко мог смутить аудиторию. О таком «смущении во благо» рассказал митрополит Антоний Сурожский. После того, как он прочитал евангелие от Марка, с ним, четырнадцатилетним мальчиком, произошел переворот.

Этому предшествовала встреча Андрея Блума (будущего владыки Антония) с отцом Сергием Булгаковым. Крупнейший русский богослов обратился к молодежной аудитории с речью, которая вызвала у юноши внутренний протест. Приведу цитату. Отец Сергий «был замечательный богослов, и он был замечательный человек для взрослых, но у него не было никакого опыта с детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами, доводя до нашего сознания все сладкое, что можно найти в Евангелии»4. Но все-таки он говорил в духе, и перевернул ситуацию с минуса на плюс. Андрей отыскал Писание, открыл самое короткое Евангелие и прочел.

Булгаков, по мысли Шмемана, является пророком, провозвестником Царства, проповедником вселенской Церкви без экивоков на русскую особенную стать. И он, в метафорическом смысле стоит у его крещальной купели. Но это стояние – на дистанции. Потому что реальной близости «Три образа», с.10.

Шмеман А., прот. Дневники. 1973-1983 – М.: Русский путь, 2005, с. 250. – Далее: «Дневники».

«Дневники», с. 264.

Антоний, митрополит Сурожский. Труды. Т.1. - М.: Практика, 2002. С. 256, 257.

между ними не было. Шмеман в парадигме богословия общения пишет об этом. Он говорит о людях, повлиявших на его жизнь: генерал РимскийКорсаков, о. Савва (Шимкевич), В.В. Вейдле, о. Киприан (Керн). «Каждый из них что-то действительно «вложил» в мое сознание, тогда как другие только так или иначе влияли на него. И это так потому, наверно, что каждый из этих четырех не только что-то «давал», но и брал от меня – то есть любил меня, и я, следовательно, был ему нужен. Каждый раз здесь был своего рода «роман», а не только умственное общение. И этого «романа» совсем не было с другими, может быть, гораздо более замечательным людьми: Карташевым, Булгаковым, Зеньковским»1.

Шмеман вслед за Булгаковым был в известной степени славянофилом, его вселенскость была неотделима от «души народа», души России. Эти мифологемы покоились не на идеологии, а на культуре, на знании отечественной литературы, живописи, философии.

Философия до такой степени пленила Булгакова, что он попытался сделать невозможное: перевести интуиции о Софии на дискурсивный язык богословия. Эта задача отчасти потерпела крах, но только отчасти. Многое Булгакову все же удалось сказать.

Шмеман не случайно говорит, что Булгаков остается и в богословии философом. Он не уходит от философских вопрошаний в своем богословском дискурсе.

Но главное не в этом: труды Булгакова покоятся на опыте Присутствия, и отражают этот опыт даже там, где речь идет о чистых абстракциях, рассудочных построениях.

Этот опыт Присутствия роднит Шмемана и Булгакова. И именно этот опыт делает первого внимательным учеником второго.

В своих воспоминаниях Шмеман обращает внимание читателей на служение отца Сергия в храме: «И вот навсегда, на всю жизнь запомнилось мне лицо, лучше сказать — лик о. Сергия, на которого, стоя близко от него, я должно быть случайно взглянул в этот момент. Никогда не забуду его, светящихся каким то тихим восторгом глаз и слез его и всего этого устремления вперед и ввысь, точно, действительно, в ту «преднюю весь», где уготовляет Христос последнюю Пасху с учениками своими»2.

«Почему так хорошо запомнил я эту минуту?» - спрашивает сам себя отец Александр. И отвечает: «Потому, думается, что воспоминание о ней невольно возвращалось ко мне всякий раз, что читал я и слушал обвинения о. Сергия в «пантеизме» и «гностицизме», в стирании грани между Богом и тварью, в обожествлении мира… обвинения эти так очевидно противоречили тому что, по всей вероятности, поразило и всегда поражало меня больше всего в о. Сергии: его «эсхатологизму», его всегдашней, радостной, светлой обращенности к концу. Из всех людей, которых мне «Дневники», с. 123.

«Три образа», 15.

довелось встретить, только о. Сергий был «эсхатологичен» в прямом, простом, первохристианском смысле этого слова, означающем не только учение о конце, но и ожидание конца»1.

С этих позиций Присутствия о. Александр оценивает богословские искания о. Сергия: «В о. Сергии сочетались, и до конца не сливались, как бы два человека: один — «опытный», тайнозритель Божественной славы и радости, раскрывающихся в Церкви, и другой — «ученый», профессор — стремившийся это тайнозрение не только поведать, и не только объяснить, но и так сказать «без остатка» изложить в философски-богословской системе, с языка «доксологического» перевести на язык дискурсивный.

Отсюда и своего рода «стилистическая» неудача о. Сергия: эти два языка у него не сливаются и не претворяются в единый язык, в некое органическое свидетельство. Убеждает и покоряет опыт, светящийся в его писаниях, но как часто не убеждают - а вызывают сомнения и даже возражения, слова и определения. И тут, мне кажется, и лежит путь к разгадке «загадки» о.

Сергия, его жизненной и творческой трагедии»2.

Трагедию Булгакова Шмеман видит в том, что «система его (именно «система», а не бесконечное богатство всего того, что она «систематизирует») не соответствует его опыту»3.

По мнению Шмемана, о. Сергий Булгаков Запад, в сущности, не знал, а знал западную, преимущественно немецкую науку и философию.

Отсюда несомненная ограниченность его творчества, его вклада. Пушкин и Тургенев – гораздо более всемирны, чем он4.

И в то же время немецкая философия выстраивала каркас богословской мысли Булгакова, он претворял ее в своем творчестве. Без нее не было бы и тех эсхатологических прозрений, которые так дороги Шмеману.

После выхода философского сборника «Вехи» (1909 г.) Лев Толстой записал в своем дневнике: «Удивительный язык. Надо самому бояться этого. Нерусские выдуманные слова, означающие подразумеваемые новые оттенки мысли, неясные, искусственные, условные и ненужные. Могут быть нужны эти слова, только когда речь идет о ненужном».

Эту тему ненужности подхватывает Шмеман, вряд ли знакомый с этой толстовской записью. Говорит он об этом, конечно, не в воспоминаниях, а в частных записях, в дневниках: «Булгаков употребляет (как и Флоренский) сугубо православную терминологию, все у них какоето «парчовое». А вместе с тем романтическое, почти субъективное. «Мое богословие…». Вот возьму и навяжу Православию «Софию», покажу всем, во что они на самом деле верят. И вот никому не навязали. И не потому, «Три образа», 16.

«Три образа», 19.

«Три образа», 20.

«Дневники», с.79.

что «темные» люди, а потому, что это – не нужно. Как не нужна и бердяевская свобода».

По мысли Шмемана, в булгаковском богословии нет смирения. Чего бы он ни касался, он должен немедленно переделать это на свой лад, перекроить, объяснить по-своему. Он как бы никогда не сливается с Церковью, всегда чувствует себя – не только в ней, но и по отношению к ней… И потому успех его богословия только у горсточки «интеллигентов»… Интеллигент может быть либо «булгаковцем» (мое богословие), либо же «типиконщиком», который a priori в восторге и умилении от всякой стихиры, даже самой что ни на есть бездарной… Как ни страшно это сказать, но булгаковское софианство - это марксизм наизнанку, это все тот же ключ, открывающий все двери»1.

Так внутренние претензии к о. Сергию обретают конкретные формы.

Но эти претензии отступают перед ощущением масштаба личности учителя, его религиозной одаренности: «Он действительно был:

пророком и тайнозрителем, вождем в некую горнюю и прекрасную страну, в которую всех нас звал он всем своим обликом, горением, духовной подлинностью»2.

Для Шмемана было важно и то обстоятельство, что почвой о. Сергия было русское православие. Он подчеркивает, что никакой стилизации не было в этом бывшем университетском профессоре: «Сын, внук, правнук, пра-правнук священников, выросший и духовно сложившийся в церковном быту, о. Сергий был чистейшим аристократом левитской крови. Свою почву он носил в себе, носил и тогда, когда на время ушел в «страну далече», не изменив, впрочем и тогда своему горнему устремлению и первородству духовного в себе. Ему не нужно было искать и находить ее.

Вернувшись в Церковь, он не в каком-нибудь переносном, а в буквальном смысле, вернулся домой и став священником, вступил в свое, исконное, врожденное. Отсюда, конечно, и та его «сыновняя свобода» в Церкви, которую признал в нем и его богословский противник, о. Георгий Флоровский и о которой так часто понятия не имеют новоиспеченные ревнители "истинного православия"»3.

Для Шмемана русское православие тоже стало почвой. Булгаков и Шмеман были славянофилами особого рода. Вот как Шмеман пишет об их общем с о. Сергием духовном космосе: «Не подлежит, однако, сомнению, что существует внутри вселенского православия особый русский тип его, исторически сложившийся, хотя и не легко определимый. Это почти неуловимое, от слов и определений тускнеющее и увядающее, сочетание всего того, что Федотов называл «кенотизмом» («в рабском виде Царь небесный...») с радостным, подлинно пасхальным «космизмом», с какой то «Дневники», с. 527.

«Три образа», 21.

«Три образа», 13.

почти нежностью к творению Божьему. То, что каждый русский интуитивно чувствует и любит в белом, радостном образе «убогого старца Серафима», что совершеннее всего воплотилось в русской иконописи и храмостроительстве, в русском церковном пении, в русской «рецепции»

византийского богослужения;

то, наконец, что вне всякого сомнения составляет последнюю и таинственную глубину русской литературы»1.

Но эта почвенность русского священника важна для Шмемана не сама по себе, а в сочетании с полетом мысли, со свободой сынов Царства.

Тема открытости ко всему живому, подлинному, не боязнь коснуться каких-то спорных, но актуальных вопросов современности роднит двух богословов. И еще их роднит миссионерство среди интеллектуалов.

Проблема отцов и детей решается Шмеманом в свете Преображения и радости богослужения, обретения «неба на земле», а также в творчестве, в тех апологетических текстах, которые направлены не только к «верным чадам Матери-Церкви», но и к миру, тоскующему по целостной вере.

С.Н. БУЛГАКОВ: НАУКА И ИСКУССТВО КАК ФОРМЫ

КУЛЬТУРЫ

Уже не первое десятилетие мы говорим о возрождении идей русских религиозных философов конца XIX – начала XX вв. Неослабевающая актуальность многих поднятых ими проблем обусловлена их стремлением хотя бы ненамного приблизиться к пониманию тайн мира. Многие из авторов того периода обладали даром проникновения в заветные сферы, о чем свидетельствует их высокая образованность и поэтическое сознание если не пророков, то духовных вестников. Одним из мыслителей, обладавших подобным даром был наш земляк С.Н. Булгаков. Протоиерей Сергий отличался цельностью личности, широким диапазоном мышления, разносторонним подходом к видению мира. Различные аспекты человеческой сущности, антиномии религиозного сознания, природа зла, вера и знание, религия и мораль, власть и теократия, искусство и теургия, конец истории, - вот лишь некоторые из проблем, волновавших С.Н.

Булгакова и заставлявших его вести напряженную работу мысли, сопровождающуюся духовными переживаниями.

Все больше приобщаясь к наследию С.Н. Булгакова, мы приходим к мысли, что его понимание жизни, его восприятие истории очень подходит современному человеку. Мы с удивлением фиксируем сходство событий настоящего с изысканиями мыслителя в начале XX в. Булгаковское «Три образа», 14.

мировоззрение просвещает, поддерживает нас в настоящем, более того, вселяет надежду на будущее.

Одной из проблем, получивших освещение в работах отца Сергия и продолжающих интересовать современников, является тема соотношения науки и искусства. На съезде Лиги православной культуры 17-19 мая г. в своей речи о. Сергий подчеркивал, что человека нужно характеризовать и как существо общественное, и – как мыслящее, и – как «пиетическое», т.е. творчески действующее в мире.1 Эту мысль высказывали многие русские философы. Так, например, теоретик искусства М.М. Бахтин2 отмечал, что три области человеческой культуры – наука, искусство и жизнь – обретают единство только в личности, которая приобщает их к своему единству. При этом гарантией внутренней связи элементов личности выступает единство ответственности.

Органы чувств С.Н. Булгаков сравнивал с окнами и дверьми, через которые человек получает определенную информацию, требующую осмысления и оценки. Посредством этого непрекращающегося информационного потока, в котором соотнесены и коррелируют логическое и алогическое, личность определяет для себя мировоззренческие установки, формирует ценностный ряд, намечает линию дальнейшего саморазвития.

Отечественный мыслитель детально разбирает сами феномены науки и искусства, сравнивает их, пытаясь обнаружить между ними сходство по каким-либо аспектам.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 60 |
 







 
© 2013 www.kon.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»