БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКИЕ КОНФЕРЕНЦИИ

<< ГЛАВНАЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

загрузка...

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 60 |

«Булгаковские чтения Сборник научных статей по материалам V Всероссийской научной конференции с международным участием Орел 2011 УДК 1 (091) (082) + 913Кр. Орл. обл. Культура. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Особенность креационистских представлений Булгакова заключается в том, что появление материи у него предшествует во времени возникновению умопостигаемых идей. В результате первозданный Хаос или меон оказывается не только пограничен укону – Небытию, но и максимально приближен к той грани, за которой скрыта неизъяснимая и иррациональная сущность Бога. Материя одновременно и граница между Богом и миром и средство самораскрытия Творца – тот материал, при помощи которого Абсолют может явить свое Слово миру. «Исходный»

платонизм философии всеединства, перешедший к Булгакову от Соловьева и Флоренского фактически переворачивается с ног на голову – материальный космос включает в себя умопостигаемые идеи, которые, если и отделяются от своего носителя, то исключительно на уровне «психологизма», то есть индивидуального сознания. При этом Булгаков как религиозный мыслитель, признает изначальность Слова – Логоса, творческой мощью которого бытие, как «нечто» непостижимым образом созидается из небытия: «Нечто есть, меон существует, и между ничто и нечто лежит несравненно большая пропасть, нежели между нечто и что…» 2. Возникновение формы из материала, оформление – процесс понятный и привычный каждому, он составляет основу созидательной деятельности человека, возникновение бытия из небытия – процесс недоступный человеку не только на практике, но и в мышлении.

Нематериальный Логос, являющийся инструментом Творца представляет Зеньковский В. В. История русской философии. – М., 2001. – С. 843.

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. – М., 2001. – С. 289.

собой мысль непостижимую нашим разумом: «Тварь не может постигнуть своего собственного сотворения, оно для нее всегда останется загадкой, чудом, тайной….»1. Хотя близости к идеям неоплатоников порой приводит Булгакова на грань признания политеизма и магизма, его мироощущение и философские методы чужды мистике, для него только через материальный космос, через телесность и ощущения открывается Истина – будь то явления природы или обращенные к человеку слова Евангелия.

Взаимоотношения космоса и слова, как один из аспектов взаимоотношений материи и идеи, занимают важное место в философских рассуждениях Сергия Булгакова. И всего яснее эта проблема обозначена в его «Философии имени». Эта работа по времени принадлежит последнему, богословскому, периоду его творчества. Однако к чистому богословию относится только последняя, третья часть книги, первые две строятся преимущественно на критике и анализе философских источников.

Тема философии имени была подхвачена Булгаковым у Флоренского, однако ее развитие является достаточно оригинальным.

Здесь снова проявляется тот перепатетический уклон, который о. Сергий придает изначально платонической концепции философии всеединства.

На это, в частности указывает Н. К. Бонецкая: «В рамках этой филологической проблематики выясняется, что взгляды Булгакова находятся в таком же отношении к воззрениям Флоренского, в каком философия Аристотеля была ориентирована на учение об идеях Платона» Пересечение различных философских установок делает работу Булгакова насыщенной по смыслу, но сложной для понимания.

Существенной задачей, которую пытается решить автор является онтологизация слова, противодействие тенденциям субъективизма и конвенционализма, характерным для западной философии того времени.

Слово для Булгакова – не случайная маркировка смысла, а объективное явление, отражающее внутреннюю сущность вещей. Устойчивость слова во многом связана для него с понятием формы: «Слово есть определенная форма, реализуемая разными путями, но первоначальным материалом имеющая артикулируемый органами речи звук»3 То есть, слово, хотя и может существовать идеально или «ноуменально» в мышлении, возникает все же в «материи» звука, и возможности артикуляции накладывают отпечаток на его форму. В полном соответствии с рассмотренными выше онтологическими построениями Булгакова, материя и здесь оказывается предзаданным условием возникновения идеальной формы. Однако, особенность слова заключается в том, что материя, будучи условием возникновения формы слова и средством ее актуального проявления не является ее «достаточным наполнением». Возникает некоторый парадокс – Там же.

Бонецкая Н. К. Русский Фауст и русский Вагнер. / С. Н. Булгаков: pro at contra. Т. 1. – СПб. – С. 859.

Булгаков С. Н. Философия имени. – СПб., 1999. – С. 17.

первоначально Сергей Булгаков обращается к схеме нераздельности формы и материи, на что указывает Бонецкая: «Термины метафизики Аристотеля, которыми активно пользуется Булгаков, свидетельствуют о его сознательной ориентации здесь на перипатетизм. И никакой антитезис не в состоянии уравновесить, смягчить данное перипатетическое представление: “Имя не существует невоплощенно”». Но данная схема оказывается недостаточной для описания такого сложного объекта, как слово и требует усложнения – кроме формы и материи слово, в качестве «необходимого содержания» несет в себе смысл, который так же тесно связан с формой, как форма с материей звука: «Значение имеет всякое слово, нет слов бессмысленных, слово есть смысл»1. Булгаков не проводит границы между значением и смыслом – смысл рассматривается как сущность значения, однако, эта трактовка является очевидно недостаточной в работе, претендующей на философский анализ слова – сам собой встает вопрос об онтологическом статусе «значения-смысла». В поисках ответа на этот вопрос о. Сергий обращается к платонической концепции и терминологии: «Язык имеет также и вспомогательные слова, смысл которых понятен лишь в контексте речи;

оставляя пока в стороне такие слова, чтобы е осложнять вопроса, мы должны сказать, что всякое слово, означает идею…»2. Уже то, что слово «идея» выделено курсивом показывает, что автор употребил его не в расхожем значении некой мысли, случайно посетившей чью-то голову, а как философский термин, дальнейшее изложение вопроса, а так же приводимые далее цитаты из Тимея служат подтверждением.

Правомерность отождествления смысла слова и идеи представляется весьма спорной, на это указывает, в частности, такой известный современный специалист в области филологии, как А. М. Камчатнов: «С.

Н. Булгаков, к сожалению, не только не подверг философскому анализу соотношение понятий идеи вещи и смысла слова, но и вообще их не различает»3. Подменяя понятие смысла понятием идеи Булгаков, по сути, приходит к утверждению: форма слова вмещает в себя идею – здесь происходит столкновение понятий аристотелизма и платонизма, близких по смыслу: платоническая идея (в отличие от смысла) – это всегда форма, активно противостоящая хаосу, форма же у Аристотеля идеальна.

Соединение двух идеальных сущностей никак не может происходить по принципу оформления одного другим. Что же заставляет Булгакова обратиться к такой сложной и уязвимой логической конструкции?

Думается, что к этому приводит стремление любыми путями избегнуть субъективизма, исключить конвенционализм и произвол личности из числа Там же. – С. 18.

Там же.

Камчатнов А. М. Акт номинации и его метафизические предпосылки.// Образ мира и структура целого.

Лосевские чтения. – М., 1999. – С. 261.

факторов, влияющих на возникновение и, даже, в какой-то степени, на употребление слов. Смысл слишком очевидно связан с индивидуальным сознанием, идея же – объективна, она отражение внешнего мира, а не внутреннего. Вследствие этого идея оказывается предпочтительнее, а смысл вводится постольку, поскольку его упоминание помогает «смягчить» парадоксальное соединение формы слова с идеей вещи. Сергей Булгаков обходит вопрос о взаимоотношении формы и идеи, не желая признавать в форме слова условную ковенциональную единицу, маркирующую идею, то есть знак. Основываясь на схеме Аристотеля, он в то же время не приемлет логически вытекающего из нее номинализм: и форма слова и смысл, который ею выражается, оказываются в равной степени объективными идеями и в этом качестве стремятся к слиянию и тождеству.

Говоря о том, что существует «столько же слов, сколько и идей с их бесконечными оттенками и переливами»1, о. Сергий ставит перед собой достаточно сложную задачу – доказать это утверждение труднее, чем опровергнуть, один только факт наличия различных языков ставит его под сомнение. И все же Булгаков идет по этому пути, выстраивая концепцию неизменного онтологического ядра слова, которое он видит в корневой основе, и апеллируя к теории единого протоязыка. Таким способом он подходит к решению проблемы взаимоотношений мышления и материальной реальности – слова как выражения истины и космоса, как источника идей. «Слова, как первоэлемент мысли и речи, суть носители мысли, выражают идею как некоторое качество бытия, простое и далее неразложимое. Это самосвидетельство космоса в нашем духе, его звучание»2 – это суждение понятно в свете приведенных выше представлений Булгакова о «космичности» идеи, о ее тесной связи с материей. Слово, мысль, идея, космос соединяются здесь в крепчайший узел, так что слово выступает как прямое выражение истины бытия, сущности мира.

Таким образом, Сергей Булгаков ясно выражает и обосновывает в рамках своей метафизики онтологичность слова, его связь с объективным миром, с космосом. Однако при этом обозначается другая проблема – проблема роли человека в формировании языка. Антропологический аспект порой кажется совершенно несущественным в его рассуждениях о слове: «не мы говорим слова, но слова, внутренно звуча в нас, сами себя говорят»3. И. Б. Роднянская указывает на сходство этой установки с центральной идеей Хайдеггера: «не люди говорят языком, а язык говорит людям и людьми»4. Действительно, в обоих случаях языку придается Булгаков С. Н. Философия имени. – СПб., 1999. – С. 18.

Там же. – С. 21.

Там же. – С. 34.

Роднянская И. Б. Схватка С. Н. Булгакова с Иммануилом Кантом на страницах «Философии имени».// Булгаков С. Н. первообраз и образ: соч. в 2-х томах. Т. 2. – СПб., 1999. – С. 8.

объективное значение, однако разными путями: Хайдеггер онтологизирует язык, как некое органическое порождение человеческого духа, Булгаков утверждает слово, как проявление в человеке космической энергии: «В словах говорит себя космос, отдает свои идеи, раскрывает себя. Слово, как мировое, а не человеческое только слово есть идеация космоса»1. Можно вполне согласиться с тем, что здесь «человек выполняет миссию рупора вещей»2.

На некоторую слабость антропологии в системе Сергея Булгакова указывает В. В. Зеньковский: «Для Булгакова же самое важное в человеке то, что он “центр мироздания”, что природа “только в человека познает себя”…»3. В соответствии с такой установкой субъектом языка в «Философии имени» оказывается скорее некий «мирочеловек», чем конкретный индивидуум. О. Сегрий стремиться разрешить сложный антропологический вопрос, прибегая к антиномическому принципу:

«слово, так как оно существует, есть удивительное соединение космического слова самих вещей и человеческого о них слова, причем так, что и то и другое соединены в нераздельное сращение»4. Однако постоянно утверждаемое первенство космического слова приводит к тому, что роль человека в жизни слова и языка остается достаточно пассивной и всякое отступление от «заданного» рассматривается как вредный «психологизм» и отступление от истины. Булгаков мало обращает внимание на то, что слово используется не только для описания внешнего мира, но и для описания мира внутреннего, душевного, что оно часто является инструментом рефлексии и способом межличностного общения.

Особенности философии имени Булгакова во многом определяются общим космологическим уклоном его онтологической системы.

Обращение к античным источникам, к традиции греческого идеализма позволяет ему занять независимую позицию по отношению к течениям западной философии – его попытки противостоять общему субъективистскому уклону, отчетливо наметившемуся европейской мысли XX века вызывают уважение. Однако выбранный им путь космологического оправдания языка дает мало возможностей для понимания «человеческого измерения» слова и его творческих потенций:

творческое Слово, являющийся причиной возникновения космоса недоступно пониманию человека, открытое нам космическое слово есть раскрытие объективной, мало зависящей от человека, реальности.

Булгаков С. Н. Философия имени. – СПб., 1999. – С. 39.

Бонецкая Н. К. русский Фауст и русский Вагнер. / С. Н. Булгаков: pro at contra. Т. 1. – СПб. – С. 877.

Зеньковский В. В. История русской философии. – М., 2001. – С. 855.

Булгаков С. Н. Философия имени. – СПб., 1999. – С.

ЛИЧНОСТЬ И МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ ИДЕИ С.Н. БУЛГАКОВА В

КОНТЕКСТЕ ФИЛОСОФСКИХ ИСКАНИЙ Ф.А. СТЕПУНА

ст. преп. Московского гос. университета культуры и искусства, Москва Ф.А.Степун (1884-1965 гг.) – известный писатель, публицист, признанный специалист в области отечественной духовной культуры, мыслитель, достойно завершивший блестящую плеяду русских религиозных философов конца 19 – середины 20 веков. В его адрес вполне оправданно звучали эпитеты «последний из могикан»1, «русский Витгенштейн» или «Хайдеггер»2, «русский европеец».3 К Ф.А. Степуну в полней мере можно отнести высказывание С.Н. Булгакова, что в увлечении некоторой части интеллигенции западной культурой нужно видеть продолжение той исторической трагедии, вследствие которой «Пушкин не знал Св. Серафима, а Св. Серафим не знал Пушкина»4.

Заслуга Ф.А. Степуна состояла в его теоретическом выходе из этого социокультурного тупика, посредством сочетания ценностей западноевропейской культуры с ценностями православия, отечественной духовной жизни. Из этого идейно-философского синтеза родилась способность Ф.А. Степуна думать «прежде всего глазами» (все понятия у него рождались «в глубинах личной жизни»). Подлинный дар живого зрения коренился в глубокой религиозности человека. Этот дар был и у Ф.А. Степуна, и у С.Н. Булгакова5. Творчески осмысливая дух эпохи, современниками которой являлись, они стремились понять суть происходящих заблуждений и откровений. Единственно возможным средством в решении столь грандиозной задачи они считали русскую религиозную философию. «Не во имя верности стилистическим особенностям православной духовности, – писал Ф.А. Степун, – а ради спасения мира вселенской правдою христианства»6.

Журнал «Логос» – орган русского неокантианства, в редакцию которого входил Ф.А. Степун, находился в постоянной полемике с книгоиздательством «Путь», вокруг которого сплотились в основном философы религиозного направления (Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, В.Ф.

Эрн, Е.Н. Трубецкой и др.). С.Н. Булгаков расценивал эту полемику как «столкновение германства с православным миром». «С германского Запада, – писал С.Н. Булгаков, – к нам давно тянет суховей, принося Кантор В.К. Федор Степун: российская мысль в контексте европейских катаклизмов//Вопросы философии. 1999. № 3. С. Там же. С. Там же. С. Филонова Л.Г. Федор Августович Степун//Русские философы (конец 19 – середина 20 века):

Антология. Вып. 2. – М.: «Кн. Палата», 1994. С. Зандер Л. О Ф.А. Степуне и некоторых его книгах//Мосты. 1963. №10. С. Степун Ф.А. Христианство и политика//Степун Ф.А. Жизнь и творчество. Избранные сочинения.М.:Астрель,2009.С. иссушающий песок, затягивая пепельной пеленою русскую душу, повреждая ее нормальный рост»1. Русских неокантианцев, в том числе и Ф.А. Степуна, С.Н. Булгаков называл не иначе как «Кант с эпигонами».

Впрочем, перед первой мировой войной наметилось их теоретическое сближение.

Ф.А. Степун специально не исследовал философское творчество С.Н.

Булгакова, но неоднократно на него ссылался, признавал масштаб его философских исканий, незаурядность его личностного дарования. Цель данной статьи состоит в показе на примере Ф.А. Степуна влияния философских идей С.Н. Булгакова на его современников. Анализ упоминаний о С.Н. Булгакове в трудах Ф.А. Степуна позволяет решить эту непростую исследовательскую задачу.

Рассмотрение этих вопрос целесообразно начать с того факта, что С.Н. Булгаков и Ф.А. Степун были лично знакомы и неоднократно встречались. Одну из таких встреч на заседании «Религиознофилософского общества им. В. Соловьева», состоявшуюся в московском доме М.К.Морозовой, Ф.А. Степун вспоминал так: «…Незаметный на первый взгляд, С.Н. Булгаков, похожий, пока не засветилась в глазах мысль и не прорезалась скорбная складка на лбу, на земского врача или сельского учителя;

несмотря на такую скромную внешность, выступление Булгакова отличается самостоятельностью и глубиной ума»2.

В отличие от некоторых современников, которые сближали и даже отождествляли воззрения Н.А. Бердяева и С.Н. Булгакова («Булгаков + Бердяев = Будляев» – А. Белый;

«Бердяй Булгакович» – И.Л. Солоневич), Ф.А. Степун придерживался диаметрально противоположного мнения:



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 60 |
 







 
© 2013 www.kon.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»